Евгений Чириков «Иван-царевич»

II. Освобождение.

В замке у заморского волшебного царя, Кащея Бессмертного. Круглая комната с сводчатым потолком из грубого серого мрамора с жильным поблескивающим золотом, с таким же столом и троном посредине. В глубоких амбразурах справа и слева — низкие дубовые окованные медью двери с большими золотыми ключами в замках, музыкально позванивающих, когда их отпирают. Словно старинные сундуки! В задней стене — ход в темный коридор подземелья, где томится в плену Красота Ненаглядная. Этот ход заперт золотыми решетчатыми воротами, за которыми зловеще колыхается пламя коридорных факелов. В одной из амбразур овальное тусклое зеркало в золотой раме. Все входы и ворота подземелья охраняются: двери — неподвижными, похожими на грубые изваяния из того же серого мрамора, уродами. Эти уроды оживают только по мановению руки повелителя. Вход в подземелье охраняется двумя дряхлыми уродливыми старухами в черном. Эти старухи все делают одинаково и сразу: вяжут длинные черные чулки, поворачивают голову, кашляют, говорят и т.д. Словно невидимо связаны какой-то одной непонятной силою.

Кащей — высокий тонкий сухой старик с пергаментным лицом и с золотыми зубами, плешивый, борода — серебряная. Глаза сидят глубоко в орбитах, остры и малоподвижны. Движения Кащея медленны, жесты — скупы, голос — низкий и повелительный. Он сидит за столом в черном бархатном камзоле, ноги плотно обтянуты красными шелковыми чулками, на ногах — золотые башмаки с сверкающими самоцветными камнями пряжками. Вот он очнулся от неподвижности и сделал рукою повелительный жест уродам у правой двери. Уроды ожили, со звоном отперли замок и впустили мага-алхимика, в руках которого: в одной большой слиток золота, в другой — реторта с золотым песком. Маг припадает на одно колено, целует золотой башмак повелителя:

— Что, маг любезный наш, алхимик, скажешь?

— Порадую тебя, бессмертный повелитель! Труды мои под старость увенчались открытием желанным и великим: я тайну вековую разгадал! Из меди красной и из ртути жидкой я золото в реторте сотворил!

Алхимик подает Кащею слиток золота и реторту. Кащей рассматривает то и другое, откладывает в сторону и, приветливо качнув головою, говорит:

— Хвала тебе и честь твоей науке!.. А сколько тебе лет?

— Не помню и не знаю. Я с юных лет служу наукам, тайнам жизни. В тиши подземных лабиринтов, среди реторт и книг ученых вся жизнь моя прошла… Её я не заметил, повелитель!..

— Да. Ты изрядно стар, слуга наш верный… Не знаю, как и чем тебя вознаградить… за подвиг твой ученый и великий. Дать женщину красивую? Но ты…

— Куда мне женщина!

— Для женщины ты мертв… Богатством наградить? Казною золотою?

— Не надо. Что богатство!

— Ты сам творцом богатства стал и целый мир озолотить ты можешь.

— Что золото! Материя — едина. И золоту, и камню, и железу теперь одна цена.

— Чего ж ты хочешь? Славы?

Алхимик отрицательно закачал головою и бухнулся в ноги:

— Не надо ничего! Дай мне теперь свободу!..

Кащей скептически ухмыльнулся и, помолчав, спросил:

— А где она? Её я не видал…

— Остаток лет моих хотел бы я прожить в родном краю далёком, вблизи могил родных, в том домике, где я родился и сладко засыпал под песни матери. Все суета сует! Хотел бы перед смертью возвратиться в родимый край, откуда я ушел, томимый жаждой знанья… Познал все тайны я: все суета сует! Пусти меня домой!

— Ах, вот ты в чем свободу разумеешь! Спокойно умереть в забвении бесславном? Не бойся, смерть придет, когда настанет время, и даст тебе свободу, как всем смертным… Встань, верный наш слуга, и невозможного просить не смей! Великой тайною науки ты владеешь… Ты обречен здесь, в замке, умереть.

— Великий и бессмертный повелитель! Клянусь тебе остатком моей жизни, что тайну эту я в могилу унесу! Молю тебя: позволь домой уйти!

— Что значит «дом»? Отец и мать твои давно уже в земле, а домик, где родился ты, давно уж развалился…

— Пусть так!.. Но там земля родная и могилы… Быть может, я найду тот дуб у домика, где мальчиком играл я беззаботно и где, в часы досуга, ласкала меня мать…

Алхимик заплакал. Кащей смотрит на него с презрением и долго молчит.

— Великий муж науки! Постыдись! Все суета сует, а ты, несчастный, плачешь!

— Позволь домой уйти!

— Вот видишь ты, как слаб дух человека! И потому не верю я словам и вашим клятвам.

— Клянусь! О, сжалься! Отпусти!

— Слаб духом ты и гордостью и славою томим, а может быть, и жалостью к голодным — раскроешь ты открытие свое и тайну страшную поведаешь ты людям… Великое, подобное землетрясенью, смятение настанет на земле, и зло с добром границы потеряют! Нет. Невозможного, старик, ты не проси!

— Я сделал для тебя, бессмертный, все, что мог! Не нужен я тебе, пусти меня домой!

— Твои мольбы меня не трогают, а лишь пугают. Твое желание так сильно и так страстно, как любовь юноши в шестнадцать лет. Твое влеченье к призракам былого столь сильно, что… Ты можешь убежать!

Кащей делает повелительный жест уродам:

— Охрану замка мне со стражею позвать!.. Не плачь! Стыдись! Ведь, ты — старик, не мальчик. Ведь, ты мудрец ученый… Встань!.. Не принимай решенья моего, как знак немилости иль гнева! Я должен сделать так, как сделаю сейчас. Я сделать так обязан… Смирись и с мудростью учёного прими мое распоряженье!

Мелодично звонят отпираемые замки. Входит начальник замка с охранной стражею.

— В подземных галереях к каменной стене, за пояс золотой и золотою цепью, прикуй немедленно алхимика и мага, первейшего из наших мудрецов!

Стража грубо схватывает алхимика, но Кащей останавливает грозным окриком:

— Назад! Рабы презренные… С почтением держитесь перед ним! Он — не преступник! Нет. Великие услуги сей муж нам оказал, и жалуем его мы «орденом Кащея»… В знак нашей милости его мы назначаем хранителем казны, и золотая цепь даруется ему не в наказанье, а в знак привязанности нашей неизменной… Уведите!

Стража почтительно кланяется алхимику. Начальник замка жестом приглашает его следовать за собою. Стража почтительно идет позади. Опять звон замка. Тихо. Кащей осматривает реторту и слиток золота, потом делает жест уроду, и тот впускает звездочета с небесными картами.

Звездочет падает ниц, целует золотой башмак Кащея.

— Чем нас порадуешь, слуга наш верный, звездочет ученый?

— Нет радости на свете вечной, и нет печали бесконечной!

— Для смертных!

— Прости, мой повелитель милосердный Тревожную я весть принес тебе.

— Не бойся, говори! Что увидал ты на небесной карте? Я не боюсь ни неба, ни земли.

— Прости, не гневайся! Грозит тебе великая опасность!

— Я — бессмертный!

— Не забывай, что в небесах бессмертны Солнце, Звезды! А судьбы наши, жителей земли, нам предначертаны теченьем роковым Планет и Звезд в далеких небесах…

— Ну! Говори! Я слушаю тебя.

— Ты — солнце наше на земле. На небесах еще есть Солнце, отец предвечный всех вещей и благодетель всех царей и повелителей земли!

— Не школьник я, чтоб слушать наставленья! Довольно слов пустых, болтать я не охотник. О деле говори! Что держишь там, в руке?

— По твоему велению, бессмертный, я много лет трудился, чтоб из небесной карты мне исчислить твой гороскоп. Я вычислил и начертал двенадцать ступеней «Домов Судьбы» твоей, бессмертный повелитель!

-Ну, покажи мне карту!

Звездочет почтительно приближается, развертывает карты и объясняет:

— Вот Точка твоего рожденья, повелитель! Вот здесь, пониже горизонта, «Дом Жизни», здесь — «Дом Счастья»… Это — «Дом Здоровья»… А здесь вот…

— Ну! Что здесь?

— «Дом Смерти» здесь…

— Какая смерть? Дурак…

— Так говорит наука Звезд и Солнца… Вот здесь, в скрещеньи линий роковом…

— Бессмертному не нужен твой «Дом Смерти»! Ты покажи и объясни, что говорит нам «Дом Любви и Брака»!

— Сатурн с Юпитером и там, и здесь. Любовь и Смерть теченьем Звезд связались…

— Опять бессмертному о смерти говоришь?!

— Тогда я замолчу…

Звездочет, кланяясь, отступает, но Кащей грозно останавливает.

— Нет, говори! Я знать хочу, что говорит мне «Дом Любви и Брака»!

— Последняя любовь…

— Да, да… Вот это правда. Любил я много — да! Но так, как я люблю сейчас, — люблю впервые и в последний раз. Скажи мне, звездочет ученый, любим я или нет?

— Нет. Не любим.

— И это — правда. Я не любим…

Долго смотрит в одну точку. Звездочет стоит с опущенной головою.

— Скажи еще, любим я скоро буду?

— Не скоро… Никогда!

— Молчи, дурак! Ты врешь, и врет твоя наука! Бессмертный властелин любить заставит!

Поднимается на ноги и стучит брошенным слитком золота.

— Не сам я говорю, а говорит…

— Молчать! Ученый, лживый раб… Ни слова больше! Вон!

Кащей рвет в клочки карту звездочета. Тот бежит к двери, но она заперта.

Кащей кричит уроду:

— Эй! Выпусти учёного осла!

Звездочет вышел, как побитая собака. Кащей сидит в глубокой задумчивости, потом собирает с полу клочки порванной им карты, складывает и думает вслух:

— Бессмертному — мне смерть… Чтоб мне, бессмертному, найти в любви могилу! Чтоб мне, бессмертному, любовь не покорилась? Не знал еще я женщины такой. Такая женщина от смертных не рождалась…

Швырнул клочки карты со стола на пол, ходит взад и вперед по комнате, продолжая думать вслух:

— Упрямились, и плакали, и умереть грозили, а год пройдет — и слезы высыхали, и умереть желанье проходило, и гордость женская в бессилье растворялась.

Случайно увидал в зеркале свое отражение, испугался и приостановился:

— Кто ты? Зачем в глаза мне смотришь? Ужели это — я? Я, повелитель мира, властелин бессмертный, в руках своих держащий миллионы рабов земных, их счастье и несчастье, их радость и любовь, их муки, преступленья, надежды, славу, честь и всю их жизнь с рожденья и до смерти!.. Нет, нет, не может быть… Старик… Седая борода и темя голое… Лик мумии воскресшей!..

Давно ли ты, волшебное стекло, в своей прозрачности иной мне лик рождало? Где кудри золотые, что ласкала прикосновеньем нежным женская рука? Где розы на щеках, цветы любви и страсти? Где смех и радость бытия, сверкавшие во взоре? Ведь, я — бессмертный! Почему же ты, проклятое стекло, лик смертного, лик старости рождаешь?..

Старик… Седая борода и темя голое… Потухли краски на лице, цветы любви увяли, и женщины не любят… перестали!

Проклятое, волшебное стекло! Ты лжешь мне! Я прекрасен!

Разбивает зеркало схваченным со стола слитком золота. Тихо. Кащей припал к трону и беззвучно рыдает. Плачут и уроды, и старухи. Неожиданно слезы Кащея переходят в злобный гнев:

— Эй, вы, безгрешные старушки! Оглохли? Умерли?

Старухи одновременно вздрогнули, подняли разом головы и в один голос отвечают:

— Нет, нет, Кащеюшка, мы слышим, мы не спали!

— Введите к нам сюда супругу молодую! Что делает она?

— То молится, то плачет.

— Довольно слез! Мне это надоело.

— Прикажешь привести?

— Оглохли? Я сказал…

Старухи со звоном отпирают золотые ворота и уходят в глубь мрачного коридора. Кащей садится на трон и нетерпеливо ждет, устремив взор на раскрытые ворота. Вот приближается шествие: ведут евнухи и старухи Красоту Ненаглядную, стыдливо скрывающую прекрасную наготу свою в прозрачных шелковых тканях и позванивающую золотыми кандалами на ногах. Окруженная стражею евнухов и старух, она гордо останавливается перед троном и опускает взор.

Кащей делает повелительный жест:

— Оставьте нас одних!

Все уроды, евнухи и старухи разбегаются в разные стороны.

Кащей смотрит на прекрасную пленницу, и лицо его проясняется и светлеет радостной улыбкою:

— Все сердишься? Поднять очей не хочешь на меня? Ну, посмотри, упрямая! Не слышишь? Не хочешь слушать мужа своего?

— Не муж ты мне.

— Не муж, так повелитель!

— Мой повелитель — Бог! Другого я не знаю.

— Я — повелитель твой и бог!

— Нет. Ты не Бог, а Дьявол. Я — Господа раба, твоею я не буду.

— Нет, будешь! Я заставлю!

— Я смерть принять готова, убей меня — я жду! Освободи мне душу! Там нет к тебе любви. Не жди! Её не будет.

— Довольно! Замолчи! Я это уж слыхал. Довольно я щадил и ждал конца упрямству. Терпенье лопнуло… Я так хочу, и — будет! Пред силою смиришься, коль доброй волею женой быть не желаешь.

Отпирает дверь налево.

— Иди сюда, в мою опочивальню! Поплачь в последний раз и приготовься принять меня, постылого супруга!

После недолгого оцепенения Красота Ненаглядная медленно уходит в дверь. Кащей запирает ее и прячет ключ в карман. Потом обходит и запирает все двери. Озирается, прислушивается. Из грозного повелителя он неожиданно превращается в ничтожного сластолюбца. Подкравшись к двери в опочивальню, он подслушивает и подсматривает в замочную скважину. Вот он вынул из кармана ключ, сует его дрожащими руками в замок, но не попадает и раздражается. В этот момент доносится шум смятения в замке, лязг и звон мечей за правой дверью. Кащей, крепко сжав в руках золотой ключ от опочивальни, тревожно отходит от двери, вслушивается, делает несколько шагов к правой двери и останавливается в ужасе: дверь под сильным ударом падает, и на пороге стоит с обнаженным мечом Иван-царевич. Несколько мгновений оба неподвижно смотрят друг на друга, потом царевич делает несколько шагов вперед:

— Не ждал меня? Нежданный-нежеланный, я в гости прихожу!

— Зачем пришел?

— Послом к тебе! С подарком драгоценным…

Показывает Кащею золотое яйцо. Кащей содрогается от ужаса и протягивает к царевичу руки, из которых выпадает золотой ключ:

— Отдай! Бери, что хочешь ты за это яйцо! Бери полцарства! Я тебе открою за него великую, могучую, как Бог на небе, тайну! Я научу тебя, как золото творить из меди и через золото господствовать над миром… Ты будешь бог земной, и станем вместе править мы вселенной…

— Ты добрый стал… А девушку прекрасную отдашь мне, вор проклятый?

— А-а, ты за ней пришел…

— За ней!

— Бери! бери! За яйцо отдам!

— Я не купцом к тебе!..

— Отдай! Отдай! Молю, как нищий — подаянья…

Кащей опускается на колени перед царевичем, простирает руки и плачет бессильными старческими слезами…

— Умри, проклятый зверь! Меня ничем не купишь!

Царевич с силою разбивает о пол золотое яйцо. С полу вздымается зеленое пламя и дым, раздается оглушительный, подобный близкому громовому удару, треск и наступает на мгновение полная темнота. Когда темнота проходит, — среди пола виден корчащийся в предсмертных судорогах Кащей. Царевич рубит его мечом, поднимает с пола золотой ключ и отпирает им заветную комнату.

— Пал зверь проклятый! Мы свободны!

Царевич исчезает в комнате. Там крик радости и слезы. Царевич и Красота Ненаглядная бегут чрез разрушенную дверь. Вдали снова смятение и звон и лязг мечей. В молчаливом ужасе по замку бегают уроды, карлы, старухи, все прячутся в подземелье. Тихо. Появляется Черная Девушка, медленно идет к трупу Кащея и, опустившись на колени, беззвучно плачет…

III. Светлый праздник.

Светлый праздник в царстве-государстве. Огромная площадь, окаймленная теремами и башнями. Слева, за золоченой решеткою царский сад в бело-розовом весеннем цвету; сквозь деревья и кусточки виден царский дом с выходящим на площадь крыльцом, с крытым замысловатою крышей балконом. Площадь кишмя кишит нарядным народом всякого звания. Гудит то близкий, то далекий красный пасхальный звон. Девушки и парни катают на лужке яйца. Дети бегают взапуски, ныряя между взрослыми с радостным звонким гомоном. Вдали на подмостках скоморохи потешают честной народ шутками, прибаутками и разными потехами. Карусели крутятся с конями и лодками. Все облито ярким солнцем и полно ликования: — и земля, и небо…

Встречные целуются, обмениваются красными яйцами и приветливо разговаривают друг с другом о внезапной радости: вернулся домой Иван-царевич, которого все уже считали погибшим в чужих заморских краях…

— Христос воскресе, божий человек!

— Воистину воскресе, милый!

— Какая радость-то! Царевич возвратился!

— А мы, было, и ждать уж перестали… За упокой молились потихоньку…

— Вернулся утром, на заре, в день Воскресения Христова!

— Воскрес словно из мертвых!

— Воскрес и есть! Вот радостное чудо, божий человек!

— Да не один вернулся, а с невестой…

Продолжая шептаться и разговаривать, смешиваются с толпою.


— Кума! Кума! Постой!

— А, Степанидушка! Христос воскресе!

— Воистину, кума! Вот на-ка от меня лазорево яичко!

— Спасибо! А в обмен терновое возьми!

— Царевича-то видела с невестой?

— Да где? Не привелось. Все ноги оттоптала и локти надсадила, билась, билась! Стена. Не продерешься. Насилу вылезла. Чуть-чуть не задавили!

— А я сподобилась, кума!

— Счастливей ты меня…

— Уж как я рада! Проехали близехонько! Рукой подать! Вот так! Обоих видела, ей-Господи! На месте провалиться…

— Ну, как? Чай, вырос он большой?

— Ну, вот сказала. Уж, знамо, стал большой, коли жениться

вздумал! Обоих видела! Ну, просто загляденье! Не оторвалась бы, а все на них глядела! И он хорош, да и она — под-пару! Как два цветка на веточке, на яблоньке одной! Не знаешь, на кого глядеть!

— А что я слышала, кума, невеста-то… чай, врут?.. не девка, говорят, а мужняя жена, украдена в краю заморском вместе с дочкой?

— Не слушай! Зря болтают. Не с дочкой, а с сестрицей… Да как тому бывать: невеста молодая, на выданье, а девочке годов четырнадцать! Все врут! Не дочка, а сестрица.

— Вот видишь! Вот и слушай! Хоть бы одним глазком привел Господь увидеть! Не дожили царь-батюшка с царицей! А радость-то была бы им какая!

— Не дождались. А дьяк-то теперь как?

— Конечно, недоволен. Царем хотелось быть, а вот не довелось…

— Спесив уж больно, гордый!

— Вознесся выше всех! На злых-то воду возят…

— Пойдем туда, поближе! Чай, выйдут на крыльцо, покажутся народу!..


— Эй, дедушка!

— А, внучек! А тятя с мамой где?

— Толкались где-то тут, а я отбился…

— Возьми гостинчиков, орешков да жемков! Какой, брат, ты нарядный!

— Чай, праздник, дедушка! И сам ты нарядился…

— Три праздника, миленок! Христос воскрес из мертвых — первый праздник. Второй — :царевич возвратился. А третий — не один, с гостями дорогими: с невестой, Красотою Ненаглядной, и с крестного сестрицею своей, Правдою! Воистину пресветлый и преславный всем праздник праздникам! Не думал я дожить до дня такого, а Господь сподобил!

— А плачешь-то о чем ты, дедушка?

— Как вырастешь, поймешь! Запомни этот день!

— Я буду помнить, дедушка… Ты дал бы мне семишник! Охота на качелях покататься!..

— Пойдем, пойдем! Уважу, прокачу!..


— Старик! Христос воскресе!

— А, здравствуй, бобылек! Воистину, Игнаша!

— Слыхал, старик, что люди говорят?

— Да всякое болтают…

— Большая милость будет, старичок! Я так слыхал, что бедности не будет, на вовсе отменяется она! Все голодные насытятся, все нагие приоденутся, и напьются правды жаждущие! Все изыдут заточенные, раскуются все колодники, всем для праздника — прощение!

— Я слыхал, бобыль, да правда ли?

— Да уж это, брат, помалкивай! Правда к нам, старик, вернулася….

— Тоже слышал, — только правда ли?

— Говорят, маги заморские к нам приехали с царевичем. Чудеса творят чудесные: сколько хочешь теперь золота! На всех хватит и останется!

— Дай-то Бог! От нашей бедности много крови людской пролито, много злых делов наделано, греха много было принято и богатыми, и бедными!

— Дай мне гривну на похмелие! Уж недолго… рассчитаемся!

— Так-то так оно, а все-таки…

— Все получишь! До копеечки! Рассчитаюсь тобой золотом!

— Так-то так… Ну, делать нечего, получай, там сосчитаемся…

— Будь спокоен! Все насытимся!


Толпа нарядных девушек и парней идет к царскому крыльцу величать царевича с невестой. Девушки рассаживаются на лужке перед крыльцом ярким цветным полукружием. Около них стоят парни, вертятся ребятишки, скоморох с балалайкой, несется веселый смех, визги, говор. Уговорились, поднялись с мест и, приблизившись к крыльцу, запели величание:

У царя, нашего батюшки, у царицы, нашей матушки,
Народился к светлой радости сынок, раскрасавец, удалой молодец,
Раскрасавец, удалой молодец, свет-царевич, свет-Иван-богатырь!
Поклонялся в ноги батюшке, поклонялся б ноги матушке:
Не сердитесь, отец с матушкой, на сыночка на родимого!
Отпустите в чужу сторону, в чужу дальнюю, заморскую —
На других на людей поглядеть и себя, молодца, показать!
Отлетал соколик ясный далеко, по поднебесью высоким-высоко,
Улетал сокол за горы за леса, за далёкие, за синие моря…
Прилетал сокол с чужой стороны, привозил он двух лебедушек.
Не гневитесь, отец с матушкой, а любите нас да жалуйте,
Нас с лебедушкою белою, с Красотою Ненаглядною,
А еще с её сестрицею, с райской птицею невиданной,
С райской птицею невиданной, на земле давно неслыханной!

— Ах, и как же эту птицу нам назвать, — вопрошали люди добрые. Отвечал им свет-царевич, свет-Иван:

— Она — божия приемная дочь и сестра моей суженой.

— Ты скажи-скажи, родимый наш сынок, как прикажешь ее звать-величать?

— Называйте ее Правдою святой, принимайте ее дочерью родной! Сестра старшая — земная красота, сестра младшая — небесная! Красоте земной дивуемся, а небесной мы поклонимся!..

На крыльце появляются царевич с невестою. Радостный гул народа сливается с колокольным звоном. Царевич с невестою кланяются народу. Летят вверх шапки, мелькают цветные платочки. К крыльцу продирается чрез толпу древний старик на клюках и дрожащим голосом что-то кричит и машет шапкою. Долго ничего неслышно, но вот толпа стихает, и древний старик говорит:

Не прогневайся, царевич, а уважь!
Много жил, придется скоро помереть,
А охота перед смертью мне на Правду поглядеть!
Про нее слыхать я слыхивал, только от роду не видывал!
Не прогневайся, уважь уж старика:
Коль увижу, — мне и смерть будет легка!

Упал на колени и протягивает руки. Царевич машет ему платком и, приподняв на руках, показывает старику и народу девочку в холщовой рубашке. Старик плачет от радости, кланяется девочке и кричит исступлённым старческим голосом:

— Поклоняюсь Солнцу Правды до земли! Вырастай, святая девушка! Вырастай на радость-счастье всей земле, всему миру поднебесному! Всем несчастным в утешение, всем душам на украшение!

Опять радостный гул народа, опять летят вверх шапки, и колыхаются цветные платочки над головами. Как-то незаметно исчезает отроковица. Царевич с невестою уходят в хоромы. Вдали у помоста играют гудочники, а на помосте пляшут скоморохи. Толпа девушек и парней льется туда. Скоморох, заигрывая с девушками, поет под балалайку:

Скоморох ходил по улице, у людей искал убежища.
Уж он бьется и колотится у души у красной девицы;
Под окошечком косятчатым молит, просит, одолжается:
— Ты пусти, пусти, девица, постоять, пусти, красна, скомороха ночевать!
Скоморохи — люди вежливые, скоморохи — люди честливые!

Среди толпы появляются, двигаясь к царскому крыльцу: Дьяк с гусиным пером за ухом, имея по бокам — Звездочета и Мага-алхимика, убежавших из Кащеева царства; за ними: нянька-мамка, дядька и баба-ведунья. Дьяк спесиво вышагивает, что-то объясняя заморским гостям; перед ним народ расступается, низко кланяется, а он не ломит своей шапочки и не глядит даже. Народ дивуется заморским гостям, ребятишки боятся их, за подолы баб держатся. Прошли. Маг появился на крыльце и стал сыпать из рукавов золотым дождем в народ. Начинается веселая сумятица. А колокола гудят во всех церквах…

Евгений Чириков.
1917 г.