Казимир Баранцевич «На краю бездны»
II.
В одно из прелестных майских утр, которые так часто бывают в Петрограде, — Балаев задумчиво шел по боковой, примыкавшей к Лебяжьему каналу аллее Летнего сада. У него были маленькие неприятности, маленькие неудачи, помешавшие отъезду из города и даже затянувшие отъезд на довольно продолжительное время. Он хандрил, не знал, куда деваться, как убить время. Мелькала мысль зайти к Стожаровым, но последняя фраза Евгении Павловны удерживала его.
«Вот еще! — говорил он сам себе, — подумает, что я очень заинтересован поддержанием знакомства. Супруг, — старый, напыщенный бюрократа, совсем не интересен, конечно, и разве только сама барыня»…
Он сидел теперь на скамейке, отвалившись к спинке, вытянув ноги и прислушиваясь к задорной перекличке высыпавших на дорожку воробьев. На светло-голубом фоне весеннего неба, чуть колеблемые ветерком вырисовывались пока еще голые и черные, но уже гибкие от внутренней влаги сучья столетних великанов-лип, у подножия которых, на черной, взрыхленной садовниками, влажной земле, кое-где уже весело выбегала молодая, зеленая травка. В саду было тихо и уединенно: кое-где по аллеям проходили немногие гулявшие и няньки с детьми. С Невы доносились редкие гудки пароходов. Цепляясь одна за другую, медленно и лениво ползли мысли. Свежий, весенний воздух делал их веселыми, радостными.
«Как хочется жить весною! Исчерпать всю жизнь полностью!» — думал Балаев, снимая шляпу и проводя рукою по шапке густых, упругих золотисто-рыжих волос.
Ему вдруг захотелось музыки, веселья, общения с женщинами, всего того, что так радостно-полно заставляет биться сердце в молодости. К этому присоединялось что-то неясно сознаваемое чего-то неожиданно-хорошего, что должно было, непременно должно было случиться с ним сегодня.
Нечаянно он повернул голову по направлению к аллее для верховой езды и увидел вдали медленно двигавшуюся фигуру дамы, показавшуюся ему знакомой.
«Неужели? Не может быть!» — промелькнуло в голове, и сердце шибко забилось от какого-то сладкого предчувствия…
Евгения Павловна вышла на свою обычную, утреннюю прогулку, предупредив горничную, что, по случаю визита к одной даме, может не вернуться к обеду. Выходя из дома, она действительно намеревалась посетить подругу по гимназии, но, очутившись на улице, забыла о своем намерении и вспомнила о другом, — что ей нужно зайти на Невском в нотный магазин и купить кое-какие музыкальные новинки.
От музыкального магазина, вместо того, чтобы повернуть налево, она повернула направо, вышла к Александровскому саду и, как-то автоматично, направилась к Неве.
«Впрочем, — вспомнила она, — я все собиралась взглянуть на Неву».
На набережной было довольно много гуляющих, преимущественно разодетых по модному дам, и это нравилось Евгении Павловне, так как она могла, наконец, показать свой новый весенний костюм темно-зелёного цвета, совершенно терявшийся на Мещанских и Офицерских, по которым ей чаще всего случалось проходить… Она дошла до Летнего сада и решила, пройдя сад, выйти на Инженерную, а там сесть в трамвай.
«Вот это прогулка так прогулка!» — мелькнуло у ней в голове, — к обеду могу еще вернуться!»
Щеки горели румянцем, грудь глубоко и легко дышала, горячая кровь свободно и быстро переливалась в молодом, здоровом организме.
«Я как школьница, вырвавшаяся на свободу!» — подумала Евгения Павловна. Ей хотелось смеяться, петь, дурачиться… И она тихонько, сквозь зубы напевала арию из новомодной оперетки.
И вдруг увидала медленно подвигавшегося навстречу Балаева.
— Евгения Павловна! — воскликнул он, — вот неожиданность!
Приветливо улыбаясь, он поднял шляпу. Луч солнца осветил его голову.
И опять, как тогда, она подумала:
«Какие у него красивые волосы!»
— Вы часто посещаете Летний сад?
— Очень редко! — отвечала она, вдруг почувствовала, что кровь прилила к лицу, ей стало жарко, — сегодня такая удивительная погода! Я сяду. Устала.
Они вошли в одну из маленьких боковых аллеек и сели.
— А вы часто бываете здесь? — спросила она.
— Почти никогда! Не знаю, что-то потянуло меня сегодня.
— Странно! — усмехнулась она, — вот и я…
— Что вы?
Она не ответила.
— Что это у вас? Ноты?
— Да! Взяла в магазине кое-что…
— Я помню: вы прекрасно играли на рояле.
— У вас хорошая память. Это было так давно!
— Все-таки вы не забросили музыку!
Он сбоку взглянул на нее. Облачко грусти пробежало по её лицу.
— Не забросила совсем, но играю редко!
— Отчего же?..
— И некогда, да и как-то не то… не тянет…
— Блекнут краски жизни? Умирает поэзия? — тихо проговорил он.
— Если хотите, — да! — так же тихо отвечала она.
— Не оттого ли это происходит, что все мы, в сущности, невольники жизни?
— Как это? — подняла она на него глаза.
— Да так! Жизнь всего органического в природе должна быть свободной от каких бы то ни было пут, условностей, от всего того, что подходит под понятие: «так принято»! Не должно быть ничего заранее кем-то и для чего-то «принятого», чему бы мы подчинялись. Личность должна быть свободна в своих поступках, а между тем…
— Да, но есть обязанности!
— Эх, «обязанности»! Добрая половина этих обязанностей придумана нами самими, а если и не придумана, то раздута, утрирована. Все эти кодексы житейской морали смехотворны уже тем. что преблагополучно нарушаются на каждом шагу. И тогда возникают драмы и трагедии жизни, без которых, право, легко можно было бы обойтись…
— И выходит, по-вашему, что будто все дозволено? — улыбнулась она, и в её улыбке, как ему показалось, скользило что-то загадочное…
Щеки Евгении Павловны рдели, дыхание было стеснено, и её высокая, красивая грудь под белой кипенью кружев, подобно приливу морских волн, ритмически то поднималась, то опускалась.