Лазарь Кармен «Ноченька»

На улице по-прежнему стоял густой, темно-серый туман. Все в нем — и фонари, и биндюги, и лошади, и люди казались серыми пятнами.

Костя съёжился и зашлепал по глубоким лужам. Он шел не отдавая себе отчета — куда? — натыкаясь на биндюги, людей, и незаметно очутился на Строгоновском мосту.

На мосту было пусто. Две длинные, высокие решетки с тонкими остриями отделяли его от глубокой пропасти, по дну которой, мимо трехэтажных и четырехэтажных домов, по влажной мостовой медленно тащились из таможни вереницы биндюгов, запряженных быками и нагруженных мрамором, красками и лимонами.

Костя прильнул к решётке и уставился в пропасть. Она тянула его к себе, как магнит, и не будь решётки, он наверно бросился бы вниз.

«А хорошо было бы!…»

Он зажмурился и представил себе, как он летит вниз, разбивается о гранитные кубики мостовой… Кровь… народ… И конец злостному «декохту», «сауку» и всей этой ужасной «ноченьке»…

Костя вдруг энергично тряхнул головой, словно желая вытряхнуть из неё эту нерадостную картину, повернулся спиной к решетке, прижался к ней и застыл.

Мимо него торопливо прошел об руку с дамой высокий господин в цилиндре, модном пальто, пенсне и портфелем под мышкой,

Дама, свежая, как персик, краснощекая, шикарная, звонко хохотала и высоко подбирала шёлковые юбки. Господин бросил насмешливый взгляд на Костю и громко сказал даме:

— Не угодно ли?! Бывший человек!

Она быстро скосила веселые глаза, оглянула Костю и протянула:

— Да?

Бесцеремонность и наглость этих господ подняли в груди Кости целую бурю. Он посмотрел им вслед — жизнерадостным, сытым, бездушным, и хотел крикнуть:

— А вы — настоящие люди?! Мразь!

Но голос не повиновался ему.

С моря подул сильный ветер и зарябил на мосту лужи. Костя слегка задремал.

Мимо него без конца проходили люди, и он сквозь дрему слышал их отрывистые разговоры.

Чей-то масляный голосок сообщал кому-то с явным удовольствием:

— Я буду обязательно жить 100 лет. Вы спросите — почему? А потому, что я веду самый нормальный образ жизни. Я встаю ровно в 8 час. утра и пью чай. В 9 — ужинаю, и в 10 уже в постели.

Другой голос, женский, жаловался:

— Никогда-никогда не следует делать одолжений, так как тебе постоянно платят черной неблагодарностью. Вот, например, Щукин. Господи! Чего только я не сделала для его семьи?! Когда жена его была в положении, я ей — и масло, и варенье, и вино носила. А теперь встречаются и не кланяются…

Третий голос мягкий и ласковый уславливался:

— Так вот, Нина. Я сейчас пойду домой, а вечером мы встретимся на лекции…

Голос вдруг запнулся.

Костя открыл глаза и увидел перед собой студента и молодую девушку. Оба смотрели на него с сожалением. Студент потом опустил руку в карман, пошарил и протянул Косте двугривенный.

Костя отрицательно покачал головой.

Студент растерялся, переглянулся с девушкой, отправил назад в карман двугривенный и отошел с нею, пробормотав:

— Извините…

Когда они отошли. Костя поймал фразу девушки:

— Бедный, ему неловко.

Костя проводил их тупым взглядом. На углу студент остановился, распрощался со своей спутницей и повернул назад. Он подошел к нему несмелыми шагами и проговорил:

— Простите… но я хотел бы попросить вас — не отказать мне и зайти со мною вон в этот ресторанчик… Составьте компанию… Пожалуйста…

Костя подумал и ответил:

— Если хотите…

— Так идемте!

Костя медленно и, как бы нехотя, отклеился от решетки и пошел. Студент шел впереди, широко расставляя ноги, засунув руки в карманы расстёгнутой шинели, и низко оттягивая ее к земле.

Ресторанчик находился в 20 шагах от моста. Студент вошел первый и занял самый отдаленный столик.

— Я думаю начать с водочки, — обратился он к Косте, который опустился на стул против него и озирался по сторонам…

У Кости заблестели глаза. Но только на секунду. Подавляя с трудом свою радость, он проговорил:

— Как вам угодно.

— Человек! — крикнул студент немытого и начёсанного верзилу с грязной салфеткой под мышкой, разносившего гостям пиво и закуску.

— Что прикажете?

— Дайте нам графинчик водки и какой-нибудь закуски.

— Слушаю-с!

Пока «человек» возился у буфета, собирая для них закуску, Костя ерзал на стуле и старался не глядеть на студента. Он жалел уже, что принял его приглашение. Ему было неловко, но вот глаза их встретились, и он забормотал:

— Право… мне совестно…

— Ну, что вы?!

Студент стремительно схватил его черную руку, подвинулся к нему вместе со стулом и проговорил:

— Прошу вас. Ведь мы для компании… Когда-нибудь еще раз встретимся и вы меня угостите!

— Да, — да! — ответил Костя. — Скоро весна. Навигация откроется, придут пароходы с углем и будем опять работать.

— А вы где работаете?

— В порту… Я… угольщик…

— Теперь, должно быть, мало работы?

— Совсем нет…

— Готово, — прервал их «человек». Он принес водку, рюмки, маринованного судака, пирожки и поставил на стол.

У Кости, при виде такой роскоши, забегали глаза.

Студент заметил это и быстро наполнил две рюмки.

—- За ваше здоровье, — сказал он.

— И за ваше! — торопливо ответил Костя. Он схватил дрожащей рукой рюмку и быстро опростал ее.

— Закусим теперь, — сказал студент и поддел вилкой кусок судака, вкусно приправленного уксусом, помидорами и лавровым листом.

Костя кивнул головой и тоже ткнул вилкой в судака. Но он тотчас же оставил его. Его больше тянуло к водке.

Когда от судака остались одни кости, студент потребовал телятины и еще водки.

Костя уписывал все, как волк, и чувствовал, как с каждым проглоченным куском и рюмкой водки к нему возвращаются потерянные силы. Мрачное лицо его теперь улыбалось, а глаза весело щурились.

— Нет ли у вас папиросы? — спросил он.

— О, пожалуйста! — Студент протянул ему кожаный портсигар и Костя закурил.

Затягиваясь глубоко, Костя вспомнил, что не курил больше недели.

— Может быть, пива выпьем? — спросил студент. Костя посмотрел на него с добродушной улыбкой. Студент был немножко пьян и смешон. Фуражка его сползла на затылок, язык заплетался и глаза тяжело ворочались.

— Выпьем, — согласился Костя.

— Две кружки пива! Эй! Перпетуум мобиле! Чел-эк!

Студент совершенно размяк. Он придвинулся к Косте и стал объясняться ему в любви:

— Вы мне очень и очень нравитесь… У вас хорошее, честное лицо… Я рад, что познакомился, наконец, с честным человеком… У нас, ведь, в обществе так мало честных людей… Все, с позволения сказать, шкуры продажные…

Костя слушал его с неизменной добродушной улыбкой.

— А вы, несомненно, человек интеллигентный, — продолжала студент. — По глазам вашим и лбу видно. Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь из вашего curriculum vitae?

Костя перестал улыбаться, сдвинул недовольно брови и резко ответил:

— Я никому не позволяю зондировать мою душу.

Студент вспыхнул и поспешил исправить свою ошибку:

— Простите!.. Какая я, однако, свинья!..

— Что вы?! — остановил его примиренным тоном Костя. — Я открылся бы вам, но, знаете, тяжело будить прошлое. Могу сказать только, что у меня было все. И детства златые сны, как выражаются поэты, и юность, и родительская ласка, и гимназия, и синие глазки, стихи, одиночное заключение, стремление летать et caetera, et caetera. А теперь — решительно ничего. Одна ноченька. Слышали, как Шаляпин поет?

Студент слушал его с открытым ртом и когда Костя оборвал свою исповедь, он хлопнул его по-приятельски по плечу и сказал громко, блеснув глазами:

— Погодите. Ноченька рассеется, и все будет хорошо.

— Вы думаете? — спросил Костя.

— Верую.

— Блажен верующий.

Костя улыбнулся неопределенной улыбкой и поднес ко рту недопитый стакан. Он тянул пиво медленно, забавляясь.

Студент тем временем оглядывал его с ног до головы. Костя был очень жалок в своих лохмотьях. Студент несколько раз открывал рот для того, чтобы сказать что-то, но, как видно, робел. Он, наконец, решился.

— Я хотел бы предложить вам, но, право, боюсь…

— Что именно? — спросил спокойно Костя.

— Теперь на дворе — сырость… Хотите? Я одолжу вам на время шинель. У меня есть еще одна шинель. Она хотя старая, но теплая… Сделайте одолжение, возьмите ее. Или знаете что? Я продам вам ее, — заговорил он быстро, увидав, как Костя нахмурился снова. — Старьевщики давали мне за нее два рубля, а вам я продал бы за полтора.

— Благодарю вас. Но ведь вы знаете, что у меня…

— Денег нет?! Пустяки! Я поверю вам. Заработаете, отдадите.

Костя был растроган добротой юноши.

— И так вы согласны?

— Согласен.

— Вот и прекрасно!.. Человек!

Он расплатился, и они оставили ресторан.

Студент повел его к себе домой, — он жил в небольшой комнатке вместе с товарищем, — и спустя четверть часа Костя вышел из этой комнаты в студенческой шинели!

«Куда пойти теперь? — подумал Костя, с наслаждением запахнувшись в теплую шинель и зевнув, как сытый кот. — В баржан (приют), что ли? А хорошо развалиться на матраце!

Но он решил сходить сперва в чайную.

— Посмотрим, что там делается…

Над портом быстро спускался вечер и его повсюду встречали огоньки. Огоньки, подобно спичкам, вспыхивали то здесь, то там, в бухтах, у брекватера и на набережной.

Костя толкнул визжащую дверь чайной, пролез туда и увидал знакомую картину. Она ничуть не изменилась. Дикари сидели по-прежнему, как сельди в бочке, голодные, угрюмые.

«Каштаны»,  не торопились зажигать ламп и дикари как бы утонули в глубокой пропасти.

Граммофон напевал теперь в два голоса не менее любимую, чем «Ноченька», дикарями песню «бродяга»:

Хорошее настроение, как рукой, сняло с Кости, и ему сделалось стыдно, неловко.

Несколько десятков пар глаз вонзились в него, как ножи, и он прочитал в них — изумление и надежду, а в некоторых — укор.

Костя покраснел, как вареный рак. Он понял значение этих взглядов.

— А какой у тебя важный клифт, — сказал громко с иронией один дикарь.

— Генеральский! — подхватил другой.

— Следовало бы «загнать» его и накормить товарищей.

— Ишь чего захотел?! Своя рубашка ближе к телу!

Костю пронизывали глазами. Над ним все издавались. Его упрекали в отсутствии чувства товарищества.

Какая несправедливость!

Вся благородная душа Кости запротестовала.

Он был таким же хорошим товарищем, как и все они. И разве он забыл, что для него сделали товарищи в прошлом году, когда он ушиб себе руку? Они поддерживали его целый месяц и табаком, и хлебом, и водкой.

Разве он не настоящий сын одесского порта?!

Он сейчас докажет им. Он отдаст этот «клифт», все-все, что они потребуют, даже душу.

«А что ты будешь делать без «клифта»? — спросил его лукавый голос. — Ты ведь болен, а на дворе — сырость. Сляжешь».

Но Костя, не слушая его, быстрым движением руки сорвал с себя шинель скомкал ее, швырнул в дикарей я крикнул:

— Лови!

Несколько пар рук ловко, по собачьему, подхватили шинель и по чайной прошел гул одобрения:

— Молодчина, Костя!

— Ай, товарищ!

— Браво!

На него теперь со всех сторон смотрели ласковыми и дружескими глазами.

Те, которые поймали шинель, смеялись от радости и бросились к дверям с веселыми возгласами:

— Ай-да под обжорку.

Костя, оставшись в своих лохмотьях, сел на стол и счастливыми глазами обвел чайную. На душе его было необычайно легко.

Не прошло и десяти минут, как в чайную ввалились дикари, которым досталась его шинель. Они были навеселе. По красным лицам их видно было, что они «хватили» не малую толику.

У одного в кулаке были зажаты остатки денег.

— Сколько осталось, Мишка? — спросил его другой.

— Полтора дуба (рубля).

— 50 порций борща, стало быть!.. Каштан!

И скоро перед 30-ю дикарями стояли миски с горячим борщом и дикари пожирали с жадностью.

Костя смотрел на них и думал, что сегодняшний день — самый лучший в его жизни.

— А ты чего не ешь, товарищ? — спросил его «Старая кадка».

— Спасибо, — ответил Костя с доброй улыбкой. — Я ел уже.

— Эх, Костя, Костя! — воскликнул тот дрожащим голосом и посмотрел на него с восхищением.

Он хотел сказать многое. Но, вместо слов, он неожиданно швырнул ложку, упал с гулом локтями на стол, зарылся в них лохматой головой и зарыдал. И сквозь рыданья можно было расслышать лепет:

— Вот это, товарищ!.. Настоящий!.. Лихорадка у него, больной!., а он последнего «клифта» не пожалел… отдал… Боже мо-о-ой! А-а-а!..

Сцена эта до глубины души потрясла Костю, и он покинул чайную.

На улице теперь было темно, и буйствовал ветер. Сверху изредка падали тяжёлые и холодные капли. Собирался дождь.

Завидя Костю, ветер набросился на него, как бешеная собака, растрепал его лохмотья и обнажил на правой ноге и боку тело. Но Костя ничего не замечал и не чувствовал. Радость наполняла каждую клеточку, и ему казалось, что он плывет по реке, освещенной ярким солнцем…

Но вот перед ним неожиданно выросла стена пакгауза.

Костя очнулся от своего забытья и оглянулся. Он находился на Практической гавани.

Гавань захлебывалась во мраке, и за исключением мигающих огоньков и тяжелых масс вагонов, угля и пакгаузов, ничего не было видно.

Вверху, высоко над портом, сиял бледными огнями город. Кругом было тихо и только из угольных складов доносилось сдавленное рычание цепного пса, скучающего по крови и мясу, глухой стук маневрирующего мимо эстакады паровоза и звон сигнального колокола с моря. Звон его, затерянный где-то в тумане, хватал за душу.

Очнувшись от забытья, Костя почувствовал, что ему нехорошо. Его знобило, какая-то тяжесть давила его мозг, глаза мутились.

«Эх, шинель бы теперь!» — подумал он.

Вдруг полил дождь, Он сорвался, как дикий конь с привязи, и понесся с оглушительным топотом по набережной. Разбросанные по набережной бочки, листовое железо и котлы застонали.

Костя бросился по направлению к приюту, но тотчас же остановился. Он вспомнил, что у него — ни копейки.

«Ничего не поделаешь, — произнес он покорно. — Придется и ныне устроиться на набережной… Но где?

В нескольких шагах от него растянулся брезент. Он прикрывал дубовые клепки.

Костя, не задумываясь, подошел к нему, юркнул под него и развалился на клепках.

Под брезентом было душно. Пахло смолой, испарением земли и влажным дубом…

Костя лежал не двигаясь, и ни одна мысль, ни одна дума не шевелились в его отяжелевшем мозгу.

Но вот он насторожился. Ему почудились пароходные гудки.

Он присел на клепках и откинул край брезента. Гудки почудились ему теперь явственнее.

Костя повернул лицо к морю и уставился мутными глазами в туман.

Огоньки береговых и судовых фонарей заплясали перед ним в бешеной пляске, у он увидал пробирающийся среди них знакомый «гринбот». Вот он! Он ныряет в волнах, как громадная зеленая рыба, и на борту его стоит, заложив руки в карманы, толстый «джон» — капитан и жует табак, а вокруг него суетятся матросы-индусы, негры, мулаты и разматывают концы для ошвартовки.

В глазах у Кости вспыхнул радостный огонек. Он улыбнулся и протянул руки.

Наконец-то! Желанный «гринбот»! То-то будет радость в порту!..

Костя несколько минут смотрел на «гринбот», потом голова у него закружилась, и он с грохотом повалился на клепки…

Хотя эти гудки и «гринбот» были галлюцинацией слуха и зрения Кости, но в то время к Одессе, действительно, подходило английское судно. Оно огибало уже больше-фонтанский маяк и пробиралось сквозь туман, провожаемое свистом сирены.

Оно подходило все ближе и несло дикарям надежду и хлеб.

Ноченька, ночка темная, темная, осенняя, — рассеивалась…

***

На следующее утро угольная гавань оглашалась радостными и веселыми криками:

— Вира по малу! Майна-банда!

Угольщики, черные, как тараканы, копошились на палубе «гринбота» вокруг люков, в трюмах, где блестел, как солнце, искрился и переливался радугой кардиф, на сходнях и на набережной. В воздухе мелькали 6о-пудовые кадки, корзины лопаты и стоял смех и говор.

Кто-то звонким тенорком тянул из Маруси:

«Ветерочек веет, пароход гудит, В Карантинной гавани «Ярославль» стоит»…

Яркое солнце полным светом освещало эту картину и лазурное море, над которым носились белыми стрелами и весело кувыркались чайки.

Проклятой туманной стены больше не было. Она пала, рассыпалась под натиском солнечных лучей, рассеялась, и кой-где еще, среди черепицы и клепок, на земле можно было видеть её жалкие остатки. Они цеплялись, хотели удержаться, но ноги дикарей, наводнивших пристань, топтали их.

Но среди дикарей, на празднике тепла и солнца не было Кости. Он лежал в больнице.

Его подобрали утром больным тифом…