«Гвардейский поручик Нагурский, плотный, коротко выстриженный, с розовыми висками и пушистыми белокурыми усиками, весь был охвачен радостным ощущением собственного тела, свежего белья, отлично сшитого кителя и тонких лайковых ботинок…»
Днем, когда редакционные комнаты были полны народа, когда Устругова то и дело вызывали в приёмную, Ниночка входила в кабинет с замкнутым лицом и опущенными глазами. Она говорила только необходимое и тотчас же уходила. Но вечером, когда в редакции оставалось только три человека — Устругов, Ниночка и сторож Павел, она иногда останавливалась в дверях и спрашивала…
«Пароход Аскольд стоял в Нижнем почти трое суток. Время было ярмарочное, и матросы беспросыпу пьянствовали: бродили шумной ватагой по ярмарочной площади, смотрели «Петрушку», пили кислые щи в ларьках, позвякивали кисетами с серебром и рассыпали во все стороны весёлые шуточки и бурлацкую брань…»
«Поручик запаса Борисов только что пообедал, когда денщик подал ему приказ. Борисов развернул лист тонкой бумаги с бледным гектографическим оттиском, прочитать бумагу и недовольно поморщился. Батальон, в котором числилась его рота, должен был немедленно выступить из города и занять форт номер четвертый, расположенный где-то по окружности города…»
Если мы непременно пожелаем искать соответствий между нашей эпохой и творчеством звуков — музыкой, то наиболее полным комплексом звучаний, в своей сложности и простоте равным нам и переживаемому нами времени, обладает А. Н. Скрябин. Его творчество — это ослепительно-буйный, нестерпимо-сверкающий вихрь в чьей звуковой пестроте кроется необыкновенная ясность, прозрачность и простота, которой не может не слышать чуткое ухо…
Вы помните, мой друг, как мы встретили тонкую, грустную девушку на одной из шумных и людных улиц нашего города. Она привлекла наше внимание большой белой шляпой, которая придавала всей её фигурке вид белого нежного цветка на длинном тонком стебле. Грустно смотрели большие синие глаза из под широких полей шляпы…
Играл оркестр неаполитанцев в малиновых атласных костюмах, суетились и бегали лакеи, хлопали пробки, и Кедрову, сидевшему за длинным столом среди знакомой артистической компании, казалось, что его путейская тужурка — так себе, одна декорация…
«Наташа (теперь по мужу Ягодка-Малиновская) со страхом увидела, как её отец, в своей генеральской тужурке с зелеными отворотами, низенький, юркий и с седым затылком, проворно притворил за собою дверь кабинета. — Ну, послушай! — вскрикнул он, скрестив пальцы и вытаращив темные, детски-наивные, выпуклые глаза, которые смешно не вязались с густыми, накрашенными, черными «гусарскими» усами…»
«На просторной веранде молодых супругов Травушкиных столбом стояло бесшабашное веселье; среди двадцати с лишком гостей не было ни одной скучающей, нудной физиономии, все точно условились совсем не говорить о мрачном, тяжком и не затрагивать никаких сложных тем…»
«Если кто-нибудь позволял себе в общем зале возвысить голос, произнести непристойное или угрожающее слово, из соседней комнаты, как по мановению ока, появлялась ключница Елизавета Робертовна и, подойдя к не умеющему себя держать гостю, говорила: — Покорнейше прошу не нарушать приличий…»
На московских бульварах, лет двадцать назад, куда было оживленнее, чем теперь. Раньше молодежь была бодрее, взгляд её на жизнь не был отравлен ни политикой, ни экономическими запросами. Жилось всем вольно и хорошо, — кому бедно, кому — богато, но, во всяком случае, не скучно…
… Вчера доктор долго качал головой: — Да-с, господин поручик, проклятая немецкая пуля немножечко задела ваше легкое, но… не падайте духом… Я, как по-писанному, читаю в его уклоняющихся от моего взгляда глазах свой смертный приговор. — Милый доктор, я знаю, что я скоро умру, и… примиряюсь, но мать… матушку мою надо приготовить… Кажется, я так ему сказал…