У цветка настурции два запаха: один (если понюхать сердцевину) — едкий, неприятный, напоминающий собою маринованный перец, другой — необычайно нежный, наивный, немножко грустный и притом какой-то девичий запах, с оттенком провинциального-кокетства…
Курятин (по сцене Яковлев-Разумовский) похлопал в ладоши: — Господа, пожалуйста, по местам. Маленький, бритый, лохматый, в «художественной» синей блузе до колен, он в последний раз озабоченно посмотрел на стеклянную крышу-потолок своего кинематографического ателье, сейчас кое-где задвинутый полотняными щитами, лежавшими на протянутых горизонтально проволоках, и сделал сладенькое лицо…
Фельдшер Судаков, немолодой, сутулый и навсегда пьяный человек, Бог знает какими превратностями судьбы заброшенный в далекое сибирское село, возвращался под утро домой от бойкой предприимчивой солдатки, подторговывавшей чем Бог послал, и громко выражал свое неудовольствие…
«Столоначальник Антон Герасимович, хмурый, давно не бритый, обычно молчаливый, вдруг оживился и сказал: — Вы, аристократы, обедаете не раньше семи часов, а теперь всего четверть шестого. Проводите меня. Я живу на Петербургской стороне…»
Эдакий нелепый случай! Для водевиля куда ни шло, хоть уж и затаскано! Я еще в далекой юности помню такие, и не только на сцене, а и в романах забытого теперь Поль-де-Кока. Кстати, вот выцветший герой наших бабушек! Ведь, его когда-то считали чуть ли не пугалом девичьей, супружеской и всякой иной морали…
Снова день прошел, мучительный и безнадежный, и снова ночь пришла, пронизывая осенней жутью. Весь неистощимый запас своего гнетущего мрака выпустила она, чтобы замуровать все исходы, заткать все щели и просветы и прочнее подавить бессильным ужасом подавленные души. И темнее, и загадочнее стало неведомое…
Приятель мой Николай Иванович человек нрава кроткого, мечтательного, женился очень рано и, к тому времени я его знал далеко еще не старым человеком; у него было четверо прелестных белокурых, шумных умненьких ребят и, то, что принято называть «хорошая жена», Ольга Степановна…»
«Было заволочно и холодно. За амбарами, где была одна на другую нагромождены ломанные телеги и сани, высоко на перевернутых вверх дном санях сидел Гурочка в каракулевой папахе с коричневым верхом и из карабина Монтекристо стрелял выбегавших из под амбара крыс. Прикладывая карабин к плечу, он каждый раз старался попасть крысе в шею позади уха…»
Когда мы проходили длинным коридором, из-за полуотворенной двери одной комнаты за нами все время следили беспокойные и злые глаза. Я чувствовал этот взор на себе, и мне было неловко. Но лишь только мы поравнялись с этой комнатой, подглядывавший за нами человек поспешно отскочил от двери, и слышно было, как он ушел вглубь, к противоположной стене…
Поручик захолустного батальона Иван Ильич Амурчик был страшно недоволен своею фамилией. Она не давала ему покоя, мешала ему спать, наводила на самые пессимистические размышления…
О Елеонском монастыре давно ходили скверные слухи. Будто монастырь этот страшно распущен: братия пьянствует, развратничает, безобразничает и вообще творит всякие непотребные вещи. Наконец решили прежнего слабохарактерного настоятеля убрать на покой и послать нового. Был назначен архимандрит Гурий, строгий, суровый, хитрый монах, могший, по мнению епархиального начальства, без особенного труда поднять нравственность в обители на должную высоту.
— Господа! — сказал после ужина старый полковник. — Вот вы час тому назад толковали о смелости и находчивости нашего брата как о чем-то неопровержимом и отличительном. Мне не хотелось спорить с вами при дамах, но я знаю один пример, которого, по-моему, достаточно…